Упоминается в 2 документах:
Выберите документ ниже
Прошел боевой путь в составе:
528 пап, 5 пабр, 3 адп РГК, 1 УкрФ
Выберите часть ниже
Документы о награждении
Ермолаев Дмитрий Петрович
Медаль «За боевые заслуги»
Дата рождения:
__.__.1904
Место призыва:
Раненбургский РВК, Рязанская обл., Раненбургский р-н
Дата поступления на службу:
15.08.1941
Воинское звание:
рядовой
Даты подвига:
14.07.1944-05.11.1944
Наименование награды:
Медаль «За боевые заслуги»
№: 13
от: 06.11.1944
Издан: 528 пап 5 пабр 3 адп РГК 1 Украинского фронта
Фонд ист. информации: 33
Опись ист. информации: 690155
Дело ист. информации: 6640
Орден Красной Звезды
Дата поступления на службу:
22.08.1941
Наименование награды:
Орден Красной Звезды
№: 18/н
от: 17.05.1945
Издан: 5 пабр 3 адп РГК 1 Украинского фронта
Опись ист. информации: 690306
Дело ист. информации: 3488
Поиск похожих документов
«Отсутствующие всегда виновны
В русской истории есть немало событий, многократно отозвавшихся в различных и зачастую далеких друг от друга пластах культурной жизни. Так обстоит дело и с восстанием Семеновского полка 16-18 октября 1820 г., получившим в исторической науке довольно одностороннюю оценку — лишь как проявление стихийного протеста солдат против жестокости своего полкового командира, представителя ненавистной «аракчеевщины». В то же время, как можно более полное изучение влияния восстания на общественные процессы, эволюцию внутренней политики правящих кругов России в тесном взаимодействии с разворачивающимся декабристским движением, представляет собой серьезную задачу для историка.
Не менее интересен и другой, конкретно-исторический аспект исследования Семеновского дела. Несмотря на обильный поток научных публикаций о нем, продолжающийся до самого последнего времени1, не теряют своего значения новые архивные разыскания, которые бы пролили свет на некоторые неясные сюжеты этого судебного процесса. К ним безусловно относится и следствие над четырьмя бывшими офицерами-семеновцами: И. Ф. Вадковским, Н. И. Кашкаровым, Д. П. Ермолаевым и И. Д. Щербатовым, которое началось осенью 1821 г., спустя почти год после восстания. Главное значение этого дела состоит в том, что оно было первым процессом александ-ровского времени, ставившим задачу в судебном порядке доказать существование тайных обществ и заговора против императора в среде гвардейских офицеров, то есть там, где в эти годы развивалось движение декабристов. Хотя на самом деле никто из подсудимых не состоял в декабристских организациях, все осужденные были непосредственно связаны с декабристами многими семейными и дружескими связями.
Особенное внимание привлекает здесь фигура князя Ивана Дмитриевича Щербатова (внука известного историка), который учился в Московском университете, воспитывался вместе и сохранил затем на всю жизнь близкую дружбу с замечательными студентами того времени: братьями Чаадаевыми, Якушкиным, Грибоедовым, Сергеем Муравьевым-Апостолом.2 Щербатов был последним отпрыском одной из аристократических фамилий, населявших «грибоедовскую» Москву, и его трагическая судьба принесла всем семейным надеждам «крушение бесследное и безрадостное»3. Ни он, ни его товарищ по несчастью Дмитрий Петрович Ермолаев, в отличие от двух других офицеров, даже не присутствовали при возмущении Семеновского полка (Ермолаев в этот момент уже находился в отставке, а Щербатов, получив отпуск, жил у родителей в Москве) однако судебное решение следовало французской поговорке, столь часто с груст-ным предчувствием повторяемой князем в минуты тревоги: «Отсутствующие всегда виновны». Сам ход следствия, суть предъявленных обвинения и причины такого жесто-кого решения, оставленные до сих пор без внимания исследователями, многое объяс-няют нам в общественной атмосфере последних лет александровского царствования, противостоянии двух поколений, двух общественных идей, которое разрешится катастрофой на Сенатской площади.
Восстание Семеновского полка и русская жизнь 1820-х годов
Честь и служба
Несчастное происшествие по дороге на дачу
Следствие в Витебске
Не знаю, понимали ли это петербургские власти, но Алексей Федорович Орлов не совсем соответствовал сложившемуся образу ведения следствия и тем задачам, которые перед ним были поставлены. Разницей в возрасте или воспитанием можно объяснить тот вскоре открывшийся факт, что Орлов оказал гораздо больше понимания и сочувствия молодым офицерам, чем это ожидалось от представителя старшего поколения. Именно он впервые увидел в этом деле разницу между нормами правосудия и законами дворянской чести, и именно в согласии с последними он и стремился поступать даже в роли следователя. Его позиция четко выражена в письме князя П. М. Волконскому от 13 марта 1822 г.: «При производстве следствия я сколько старался изыскать истину, столько не менее того избегал всего того, что при видимой ясности происшествия могло бы иметь вид некоторого любопытства, ибо обязанность моя по долгу присяги требовала открыть преступление, естьли оно существовало: в противном случае я бы вместо настоящего дела представил бы начальству то, чего оно не желало знать, ибо коль скоро мысли и действия человеческие не вредны ни государству ни частным лицам, то и не могут они заслуживать внимания вышнего правительства»43.
«Долг мой, долг чести и совести есть осудить виновных и оправдать невинных, а пуще всего открыть заговор, если он существовал или искоренить пред лицом Государя даже и мысль его существования,» — этих принципов Орлов действительно придерживался в течение всего следствия.44 Из первых же объяснений он убедился, что «слон начинает превращаться в муху», поскольку «ненависть к Шварцу и желание от него избавиться были орудием всех низкостей господ офицеров». Против Вадковского и Кашкарова, как он понимал, найдутся статьи обвинения в военных законах, но они могут спастись милосердием Государя; что касается Ермолаева, то он, конечно, «виноват, но не уголовный преступник».45
Уже к середине ноября непредвзятому взгляду суть дела представлялась вполне ясной. Как подчеркивал Орлов, допросы в Витебске проходили со всеми предосторожностями, «строгими законными обрядами»: подсудимых сразу же высаживали из тележек и, не давая опомниться, вели в комиссию. После снятия показаний с Никифора Отрока и Ефима Юдина (предъявивших ответные письма к ним Ермолаева и подтвердивших невинность содержания их переписки), про их историю больше не вспоминали, и внимание следствия сосредоточилось на переписке Ермолаева с князем Щербатовым. 8 ноября последнего доставили в Витебск.
«Щербатов отличается благородностью своею, чувствительной ревностью предупреждает вопросы и не запинаясь открывает истину,» — писал Орлов Закревскому46. На первом допросе князь вполне здраво объяснил все непонятные места из его писем, смысл его поездок, (сначала в под Вязьму к Якушкину, затем в подмосковную деревню на именины отца, а затем дела по управлению поместьями требовали его присутствия в ярославском и новгородском имениях, причем в последнем — «для перемены или облег-чения для крестьян тягостного и здоровью вредного кузнецкого промысла»47).
Наиболее тяжкие обвинения навлекло на себя то место письма Щербатова, где он упоминал о «необыкновенном расположении» семеновских солдат: в докладе Голенищева-Кутузова оно было истолковано как сочувственная оценка семеновского бунта, который Щербатов приписывает «более благородной решимости, нежели к преступлению»48. Однако истинный смысл фразы, не доступный следователям, состоял в том, что Щербатов подходил к поведению солдат с точки зрения тех же норм дворянской чести, которыми регулировалось и его собственное поведение. « Необыкновенно расположенными, — показывал он на следствии, — казались мне нижние чины потому, что жертвовать собою для товарищей есть случай, какого между солдатами не бывало, между офицерами же очень часто случается: хотя я сам признаю искренне действие сие беззаконным. Из первого следует, что солдаты были расположены, как бывает в таком случае расположено общество благородных офицеров, а потому необыкновенно.»49
Однако, и в допросах Щербатова сработал эффект, отмеченный нами в показаниям Ермолаева и неотделимый от всего комплекса представлений о чести офицера декабристского поколения. Объясняя общую неприязнь к Шварцу и характеризуя обстановку в полку, Щербатов не мог не привести каких-либо примеров, самих по себе по себе не значительных, но вызывавших дальнейшие расспросы комиссии, готовившей материал для обвинения против князя по его собственных показаниях.
Так случилось, что на самом первом допросе Щербатов упомянул как о причине неприязни к Шварцу у своего приятеле, штабс-капитана Казакова, что тот «был малоточен и несколько неосторожен по службе». На следующем допросе он вынужден был пояснить эти «неосторожности», что вызвало еще один, уже специально этому посвященный допрос. Каждый раз, не отступая от правды, Щербатов все серьезнее обвинял Казакова перед следствием. Его честь не позволяла хладнокровно перенести оговор товарища, и тогда он добровольно, как бы в противовес своим показаниям против товарища, сообщил комиссии в рапорте от 21 ноября уже о собственном отступлении от дисциплины — случившихся на летних лагерях 1820 г. забавах, в которых солдаты изображали несуразные черты поведения своего полковника, чему свидетелем Щербатов был и не прекратил зрелища50. Как показало последующее, суд не придал значения его показаниям против Казакова, но упомянутый рапорт послужил вторым по значению пунктом обвинения против Щербатова.
После первых допросов ход следствия замедлился — нужно было ждать ответов на бесчисленные запросы, сделанные комиссией, в основном по содержанию переписки Щербатова. Как указывал Орлов, его письма от 4 и 30 октября «есть основание всего сомнения и, следовательно, ни одного слова из оных без разыскания оставить нельзя»51. Были наведены справки о всех упоминавшихся в них именах и событиях. Так, например, очень интересовало следователей, отправляли ли к князю из Петербурга кучера Ванюшу и когда это было (для выяснения чего снимали показания с камердинера Игнатия Панова); отец, князь Д. М. Щербатов, и бывший попутчик штабс-капитан Рачинский должны были дать точный отсчет о перемещениях князя и его намерениях посетить за отпуск сразу несколько губерний и т.д. Озаботилось следствие судьбой бумаг Корсакова, по поводу которых в комиссию представил рапорт С. И. Муравьев-Апостол.
Особый интерес у следствия вызывали все бумаги, переписка, так или иначе связанная с откликами на семеновскую историю. По распоряжению комиссии от 22 ноября 1821 г., утвержденном дежурным генералом Главного Штаба А. А. Закревским, подлежали изъятию: у бывших офицеров-семеновцев Михайлова и Сергея Муравьева-Апостола — все бумаги, касавшиеся полковника Шварца, начиная с 15 апреля 1820 г. (т.е. с назначения его полковым командиром), у Ф. П. Шаховского и его жены, родной сестры Щербатова, а также у М. Я. Чаадаева — все письма с упоминанием беспорядков начиная с 16 октября 1820 г.52 Прошедшие затем обыски у Шаховских и в имении Чаадаевых, (где присутствовали оба брата, Михаил и Петр) держались полицией в глубокой тайне, о чем с самих подозреваемых были взяты специальные расписки. Кроме того, местная полиция должна была предоставить справки о поведении упомянутых в письмах Щербатова И. Д. Якушкина и Д. А. Облеухова. Собственные же бумаги Щербатова по требованию следователей (переданном в письме самим Иваном Дмитриевичем), его отец отослал в комиссию в полном составе (т.е. начиная еще с детских лет и до момента ареста!)53.
Вряд ли необходимо пояснять, что все эти обыски и рапорты не представили следствию не одного нового доказательства о существовании заговора в Семеновском полку. И тем не менее, почти все проходившие по следствию знакомые Щербатова были декабристами, и даже более того — в руках комиссии оказалась переписка, рассказывающая о личной драме Якушкина, душевном состоянии в тот момент, когда он осенью 1817 г. вызвался на цареубийство!54 Именно здесь сыграли свою роль принципы А. Ф. Орлова о невмешательстве следствия в частную жизнь (сам князь Щербатов сразу же заявил, что часть его бумаг содержит «семейную тайну», после чего Орлов для предосторожности, «прочитав сам оные письма и запечатав их», в отдельном пакете, передал князю для хранения55).
